Газета / Статьи

Встреча

— Замёрзла? — спохватился Игорь, только сейчас заметив на Наде лёгкие туфельки.— Даже не переобулась!

— Я рада, что хоть так выскочила! Слышала, там упал кто-­то. До метро, думаю, добегу, в метро согреюсь.

— Давай скорее руку… погрею. — Игорь поймал её ледяную ладошку и вместе со своей опустил в карман.

С минуту они шли молча. Кровь сильными толчками с каждым шагом как будто растворялась в её ладони и таяла у него в груди.

— Прости меня!.. Я тебя потерял из вида.

Игорь чувствовал себя виноватым: выходит, он бросил Надю в опасности! Но всё так стремительно произошло, что до сих пор ничего нельзя было понять. Праздничный вечер, традиционно устраиваемый на предприятии в последние числа декабря, вдруг завершился паникой. Как при пожаре, все вдруг повскакивали. Они с Надей, хоть и замешкались в проходе, но ещё стояли рядом. А что было делать? Надавили так, будто тебя самого из зала выносят. Все, сломя голову, бросились вниз по лестнице.

— Меня чуть не задавили. Хорошо, прижали к сиденью, я успела присесть.

— А я, наоборот, в самый водоворот попал. Но я был уверен, внизу встретимся…

Они поравнялись с кафе.

— Заглянем? На минуту. Чаем согреемся?

— Может, в следующий раз? Поздно уже.

— Полседьмого? Поздно? А я бы тебя потом проводил… до дома.

В кафе, на удивление, оказалось свободно. Всего несколько человек. Обычно здесь не протолкнуться. А главное – тепло!

— Стой, отряхну. — Игорь бережно повёл ладонями по влажным плечикам её плащ­пальто. Свою мокрую вязаную шапочку Надя уже сама стряхнула.

— Что возьмём, чай? Кофе?

— Что погорячей!

Через минуту они уже сидели за отдельным столиком. Поднос сдвинули в сторону, чтобы на нём же потом убрать посуду.

— Ну, и денёк! Прямо как снег на голову! — попытался пошутить Игорь, сделав хороший глоток. Он и сам озяб в своей курточке «на рыбьем меху», но вида не показывал.— Так что – с первым снегом! — прибавил он бод­ро и сам же засмеялся.

Надя молчала, двумя руками держась за стакан.

— «Я по первому снегу бреду…» — проговорил Игорь мечтательно. Ему не терпелось как можно скорее оправдаться перед Надей, загладить свой промах.— Ты никогда не думала, что это и про нас сегодняшних сказано? Ведь только представить: он точно так же бродил по ночной Москве, по её заснеженным «изогнутым улицам»… Или, помнишь? — «Катится, в солнце измокнув, улица предо мной»! Надо же, такое увидеть! Какое счастье, что все эти сокровища стали нам возвращаться, наше духовное богатство! Какие же мы, оказывается, богатеи!.. Я Есенина в восьмом классе для себя открыл. А сколько поколений мимо прошло? Десятилетиями был запрещённым поэтом. Какой стыд, какой страшный урон нанесён стране, обществу, таким, как я!.. И как же теперь мы должны быть благодарны!

— «За радость тихую дышать и жить, кого, скажите, мне благодарить?»

— А это кто?

— Осип Эмильевич. Мандельштам.

— Мандельштам?! Запрещённый?! У тебя с собой?!

— В лаборатории остался. В столе.

— А если найдут?

— Не найдут. Он под бумагами.

— А вдруг?

— Ну, если только ты выдашь.

Игорь поперхнулся. Он почти физически ощутил на левой щеке ожог, как от пощёчины. И густо покраснел.

— Я вроде никого ещё… не предавал… и в подлости не был замечен…

— Прости, ты не так понял! Ты честный и порядочный, никогда сознательно не пре­дашь, я знаю. Но ты очень доверчивый и очень… откровенный. Такой даже персонаж был в отечественной классике: «Откровенный мальчик».

— Это у Салтыкова­-Щедрина? В школе проходили. Помню. Только что общего?

— «Иная простота хуже воровства».

Игорь промолчал. Он вполне оправился от «оплеухи» и, пожалуй, не находил теперь ничего обидного в Надиных словах. Она сказала правду, которую он сам знал про себя. А разве можно обижаться на правду? — тем более, если правду эту говорит человек, который тебе… небезразличен. Он знал за собой эту слабость – словоохотливость и несколько громковатый голос. Знал, что это – недостаток. Боролся с собой. Но что делать, если не всё получается, как хочешь! Столько раз укорял себя, принимал самое искреннее решение исправиться…

— А как, ты сказала, у Мандельштама: «Кого, скажите, благодарить»?

Теперь Надя тревожно оглянулась:

— Ты что так громко!

— Ой, прости, я опять!.. — окончательно смутившись, Игорь вдруг перешёл на свистящий шёпот.

«Бедненький!— невольно улыбнулась Надя.— За что я его так? Это же – большой ребёнок!..»

— Я думаю… родителей надо благодарить,— неуверенно продолжил Игорь, всё ещё с опаской поглядывая на Надю, но постепенно опять воодушевляясь: — Они дали тебе жизнь. «Радость дышать и любить». И мы им вечно должны быть благодарны! А ты как думаешь?

— «Дай, Джим, на счастье лапу мне, такую лапу не видал я с роду».

— Нет, серьёзно. У всех народов и во все времена почитание родителей было едва ли не первейшей этической нормой. Чтобы передавалась из поколения в поколения. Только в этом случае общество может считаться устойчивым.

— Как долго?

— Бесконечно!

— И есть примеры такого бесконечного долгожительства общества?

— Римская империя, Византия, наш Советский Союз!

— «Наш Советский Союз»…

— А ты против этической нормы любви к родителям?!

— Нет, конечно! Но эта «этическая норма» – всего лишь одна из десяти заповедей, которые три с лишним тысячи лет назад Бог дал древнему пророку Моисею на Синайской горе. Для вечного исполнения.

— Читал. У меня тоже есть книга Куна «Мифы древней Греции»…

— Мифы здесь ни при чём. И Греция тоже.

— Прости, я, кажется, спутал…

— Немного.

— Ты на меня сердишься?

— Я? За что?

— Ну… мало ли за что!

— Ты какой есть, такой и есть.

— Значит, сердишься.

— Зачем же спрашиваешь?

— Не хочу, чтобы сердилась.

Надя промолчала. «Что ж, ничего страшного,— думала она. — Невежество, конечно, само по себе – недостаток. Но – поправимый. Прочёл, услышал, впитал, — и – слава Богу! Вот если оно воинствующее, агрессивное, то тогда – беда».

Она смотрела на его руки. Он красиво держал вилку, нож. Длинные тонкие пальцы с красивыми ухоженными ногтями. Красивые руки. Музыкальные. Признак хорошего воспитания, благополучия. Целеустремлённости.

Они встретились глазами.

— Ты мне веришь?

— Ты всех так спрашиваешь?

— Мысленно – да. Это плохо?

— Если мысленно, может, и не плохо. Только ведь мысленно и ответят.

— Но ты­-то не мысленно ответишь?

— Верю.

Игорь всё ещё смотрел на Надю, хотя она уже опустила глаза. Смотрел на её красивое овальное лицо, обрамлённое густыми каштановыми волосами, схваченными на затылке в огромный тугой узел. Этот узел уже несколько месяцев не давал ему покоя. Даже во сне. Вернее, особенно во сне. Кажется, с самого первого дня, как он увидел её этой весной. Тогда она в качестве молодого специалиста только-­только появилась на предприятии, в той же лаборатории технического обеспечения нефтедобычи, где он корпел уже почти три года тоже молодым специалистом, и очутилась рядом с ним, за соседним столом! Ему до щемящей боли в груди хотелось когда­-нибудь схватить этот узел обеими руками и сжать. Сжать и мять, мять изо всех сил, до тех пор, пока он не доищется в этом узле до самой сути, до той сокровенной тайны, которая, он был уверен, хранилась в его сердцевине. Чтобы и самому потом раствориться в этой тайне.

Он осторожно положил дрожащую ладонь ей на руку. Помедлив, Надя мягко высвободила руку. Чай они допили, и теперь просто наслаж­дались в тепле. Благо, никто их не торопил.

— О чём ты сейчас думаешь?

— Не о чём, а о ком. О тебе думаю.

Игорь затаил дыхание. Он и сам уже корил себя, на чём свет стоит, что так глупо подставился с этими «мифами греческими», и готов был хоть сквозь землю провалиться…

— Думаю, какой ты умный, воспитанный. Весь положительный…

У Игоря заныло под ложечкой. Как удара грома он приготовился теперь услышать завершающее роковое «но».

— С тобой интересно встретиться где­нибудь в компании, с друзьями… — продолжила Надя. — Только этого ли мы ищем в человеке, который, как нам кажется, мог бы стать твоим спутником не на вечер, или отпуск, или…

— На всю жизнь! — сам того не ожидая, вдруг выпалил Игорь, и из его глубоко посаженных глаз к Наде устремились два обжигающих голубых луча.

— Если в жизни однажды случилось бы так, как нам хочется…

— Настала бы райская жизнь!

— …мир немедленно прекратил бы существование.

— Это почему?

— Очень просто: один хочет, чтобы был день, другой – чтобы был вечер, или ночь. Один хочет идти направо, другой – налево, и тянет другого за собой.

— Но если есть любовь, они всегда могут договориться! У нас есть любовь?

Игорь опять обмер. Почему, почему он без конца должен к этому возвращаться, допытываться? Ведь уже объяснились! Уже были сказаны слова, те самые, необходимые, которые обычно связывают двух людей навеки. В чём же дело?!

— Есть, — сказала Надя. — Но не могу вместо «хорошо» выбрать «плохо». Как бы ты меня ни уговаривал.

— Хорошо, не надо. Я и не настаиваю. Я ведь тоже понимаю, что есть и «хорошо» и «плохо». Договорились ждать – будем ждать, как ты хочешь…

— Да не как я хочу! Твоё понимание, что «хорошо», что «плохо», не совпадает с моим. Не обижайся, пока не совпадает. И нам обоим трудно, пока мы должны ради друг друга называть плохое хорошим, и наоборот. А если жерт­вовать придётся не самочувствием, но со­вестью, то тогда наступит конец…

— А ты уверена, что твоё представление, что «хорошо», что «плохо», — истинно?

— Нет, обоим, говорю, трудно. И я могу заблуждаться. Как в лесу: куда ни пойди – везде деревья. Нужен компас.

— Вот и я про то же! А у нас – любовь. Это разве не компас?

— Компас, компас. Но с очень ограниченной дальностью. Нужен главный, стратегичес­кий компас. Который бы указывал путь не на ближайшую поляну, а чтобы всю чащу преодолеть и не попасть ни в яму, ни в болото.

— И где же взять его, такой «стратегичес­кий» компас? — спросил Игорь насмешливо. Он не заметил, как начал горячиться, а сейчас вдруг почувствовал раздражение.

— Я говорила.

— Что ли опять Бог твой?

— Что ли.

Игорь задохнулся. Опять! Опять этот Бог оказался у него поперёк пути и всё разрушил! Сколько можно? Шестьдесят лет уже Советской власти, вся страна давно грамотная – и снова Бог!

Он побарабанил пальцами по столу.

— Ты меня прости! Я бы не говорила так с тобой, если бы не любила. Но я люблю тебя.

— Надя!.. — Два голубых луча на миг вспыхнули из глубины его глаз – и погасли.— Прости, прости!.. — Он прижал её руку к губам. — Я исправлюсь! Я обещаю, ради тебя, я очень хочу исправиться… ты мне дорога… неужели ты не видишь?! — как в горячке, скороговоркой бормотал он, склонившись, не выпуская и уже чуть не до боли сжимая её руку…

До станции они домчались как на крыльях. Надя и впрямь поспевала за ним, точно по воздуху. Игорь так ловко подхватил её под руку, как пёрышко, что в своих туфельках ей только и оставалось, что перелетать через сугробы. Потому что снег уже не сыпал, а целыми охапками валил на тротуар, мостовую, крыши еле ползущих автомашин и, казалось, на всю вселенную.

В метро они, наконец, перевели дух. Здесь скопилось полно народу. Все тоже оживлённо топтались, отряхивались.

— Ну, и погодка! — Надя помотала головой, приходя в себя, и украдкой восхищённо взглядывала на Игоря.

— Да! По­-настоящему предновогодняя!..— Игорь, точно впервые, смотрел на её заснеженное лицо. Снег узорчато обрамлял волосы, выбившиеся из-­под шапочки, сверкал на ресницах и, казалось, в самих глазах, отражавших бесчисленные огни светильников. — Не промокла?

— Ничего… теперь скоро… до дома…

Они спустились по эскалатору. Игорь уже не выпускал Надю, крепко держа под руку. Как свою собственность! Он почувствовал перемену между ними после сегодняшнего объяснения и Надиного признания, такого неожиданного и драгоценного! Какая же она великодушная!

Но сейчас на Надю было больно смотреть. В туфельках! Не заболела бы! Наверно, надо было бы из кафе – сразу взять такси. Ну, что же он за недотёпа такой! Хотя где там было искать это такси? И потом всё так стремительно произошло… А метро – в двух шагах! И ехать — одна лишь пересадка…

На «Маяковке» тоже всё замело. Но уже понемногу стали расчищать. Техники нагнали видимо­-невидимо.

Идти было – совсем ничего: вниз по Садовому и на Бронную. Он бессчётное коли­чество раз бывал уже тут. И в самом деле, и мысленно. Ну, если по правде, то в основном, конечно, мысленно. Однажды лишь летом проводил он Надю до дома. Но здесь же, у подъ­езда, и расстались.

Сердце защемило, когда они поднялись на пятый этаж. Он даже не успел толком оценить: сегодня, кажется, и вопрос не стоял, обоим ли подниматься?

Справа от входной двери колонкой спускались три кнопки звонка – каждому соседу коммунальной квартиры. Надя нажала среднюю. Дверь открыла мама.

— Ну, наконец­-то! Я уже волновалась. Здравствуйте! Ой, сколько снега! Стойте­-ка, дайте я вас немного щёткой…

— Здравствуйте, Екатерина Михайловна!

— Мама, это Игорь. Я тебе про него говорила.

— Здравствуйте, Игорь! Очень приятно! — Екатерина Михайловна протянула руку. — Нет­-нет, там разденетесь. Проходите!

По коридору с поворотом подошли к Надиной комнате. Здесь, в закутке, была оборудована вешалка. Разделись.

— Да что же ты в туфельках сегодня! В такой снег!

— Так получилось! Сейчас я… — Надя скинула пальто и скрылась за поворотом.

— Ну, как так можно! Это что, мода такая?

— Да нет. Просто у нас митинг был сегодня,— будто оправдываясь, заговорил Игорь, входя в комнату. – А там какое­-то ЧП произошло, и свет погас. Ну, тут и началось. Такой шурум­-бурум… все, сломя голову, побежали…

— Проходите, присаживайтесь. Обедать будете?

— Спасибо. Мы только что из кафе. Чай если?

— Хорошо, будем пить чай.

Екатерина Михайловна вышла. Игорь остался в комнате один. Осмотрелся. И первое, что сразило его наповал, — в углу, «красном» углу, как он только сейчас понял, висела икона, которую почему-­то он сразу не заметил. Подошёл ближе. Это был Иисус Христос. «Спаситель». Перед иконой на полочке горела лампадка. Видно было, за этим местом ухаживали.

Вот, оказывается, откуда у Нади был Бог. От мамы. А может, и раньше от кого­-нибудь. Может, от бабушки. Отца у Нади не было. Она рассказывала. Папа её был геолог. Три года назад погиб в авиакатастрофе. Интересно, он что, тоже верил в Бога? Выходит, что верил. А Бог его не спас. Икона давно тут висит. Не меньше трёх лет, по крайней мере.

Вошла Екатерина Михайловна с чайником. Вслед за ней – Надя. В домашних тёплых онучах, посвежевшая. Игорь впервые увидел её в домашней обстановке. У него закружилась голова. Кажется, Надя, как вошла, заговорщически улыбнулась ему!

— Вот и чай подоспел, — сказала Екатерина Михайловна. Прошу, усаживайтесь!

— А вкусненькое что­-нибудь будет?

— А как же? Варенье! Игорь, какое вы любите: вишнёвое, абрикосовое?

— Спасибо! Я всякое люблю. Если сладкое.

— Ка­-кой вы сладкоежка! — улыбнулась Екатерина Михайловна, разливая чай. — Кому покрепче? — говорите.

— Мама, мы не помолимся. Игорь неверую­щий у нас… пока.

— Хорошо. Неверующий – не будем… из уважения… Пожалуйста, Игорь, пробуйте любое. Собственное приготовление. Это даже не варенье, а так, пятиминутка. Чтобы витамины сохранились. Какое вам больше понравится?

Надя взглянула на Игоря:

— Ты что?

Мать с дочерью переглянулись.

Игорь сидел бледный, неподвижно смотрел перед собой.

— Что с тобой? Тебе плохо?

— Я прошу прощения… — каким­-то сдавленным незнакомым голосом проговорил Игорь. По его каменному лицу потекли слёзы.

Наступила тишина.

— Простите меня! — повторил он, вставая, весь дрожа и уже не сдерживаясь, даже не пытаясь сдерживать рыдание. — Давайте помолимся!.. — Он умолк. Полез в брючный карман за носовым платком. — Я – верующий!

Женщины сидели, притихшие. Обе плакали…

Домой к себе на «Юго-западную» Игорь возвращался на метро. Он даже рад был как можно дольше побыть в окружении незнакомых людей. Неведомое доселе чувство переполняло его: он еле сдерживался. Его будто какая-­то сила подталкивала прямо сейчас, сию минуту встать и во всеуслышание объявить о величайшем событии в его жизни!

Вот только почему-­то никак не мог доис­каться в памяти своей, когда в точности, в какой момент это событие произошло, и он попал совершенно в иной, неведомый и такой долгожданный мир, где жила Надя со своей мамой, и где, оказывается, вечно живёт Бог.

Сегодня он встретился с Богом! Ему даже показалось, будто он и раньше знал Бога, давным-­давно. А сегодня, наконец, встретил.

Встретил, чтобы уже никогда не расставаться с Ним.

Настоятель храма протоиерей Борис Куликовский

/* ]]> */